Под тенью вековых лип

Под тенью вековых лип

Там, где улице Сибирской остаётся всего один короткий подъём с низины сквера Решетникова до своего широкого равнинного участка с парками, скверами, дворцом спорта и театром кукол, можно отыскать остатки сада Благородного собрания, ничем не примечательные, никоим образом не могущие вызвать хотя бы толику интереса у большинства горожан. Это действительно так: остатки сада совсем не интересные. Даже мне. Почти всегда и при любых точках зрения, кроме той, на которой я нахожусь сейчас.

Часть сада, который и при Благородном собрании был не сказать что большим, а сейчас и вовсе крохотный, занимает группа малых архитектурных форм, посвящённая личности и плодам воображения Нашего Всего (центральное место здесь занимает его скульптура на высоком пьедестале и в цилиндре, условно относящемся к моде первой половины девятнадцатого века, в которой Наше Всё и проживало). Вокруг и отчасти внутри скульптурного ансамбля растут толстые, высокие и очень красивые липы, посаженные сразу после постройки здания Благородного собрания, то есть 178 лет назад. Грандиозный возраст по человеческим меркам, но для лип это всего лишь период зрелости. Совсем рядом, в районе перекрёстка улиц Пушкина и Горького (какие литературные пересечения у нас бывают!) произрастают более почтенные деревья, чья жизнь на земле длится уже три столетия и более, особенно у одной, поистине царственной особы вблизи перекрёстка улицы Горького и Малой Ямской. Возраст этого дерева давно перевалил за пятьсот лет.

Но вернёмся к Благородному собранию. Здание в стиле классицизма с массивными колоннами, творение ума провинциального архитектора Свиязева, заурядное в масштабах всей империи, но уникальное для города, когда-то одним своим фасадом утопало в зелени молодых лип, постепенно поднявших свои кроны над его крышей. Несколько лип помладше — вероятно это детки свиязевских деревьев — выросло на периферии сада. Дети из благополучной семьи, попавшие в самый центр губернской жизни девятнадцатого века, в самую гущу возможных здесь событий. Они являются свидетелями всех мероприятий чиновничьего сословия, когда-либо происходивших в стенах и возле стен Благородного собрания, музыкальных вечеров, возглавляемых сначала Иваном Дягилевым, затем его знаменитым племянником Сергеем; они помнят Антона Чехова, жившего некоторое время в гостинице возле сада в 1902 году и гулявшего под уже тогда пышной тенью, создаваемой их ветвями. Вполне возможно предположить, что здание Свиязева и сад не были обойдены и вниманием Бориса Пастернака: совершает же прогулку семья Люверсов по Сибирской улице в одной из его повестей.

Для старинных лип сада сейчас в сто семьдесят девятый раз пришло время сбрасывать листву. Липы делают это едва ли не раньше всех деревьев, соревнуясь с ясенями, их листва становится колыхающимся золотым ореолом, венчающим стволы взрослых деревьев, затем буреет и выстилает плотный ковёр на земле у оснований, оставляя ветви голыми, лишь с высохшими остатками цветков и семядолей. При взгляде на тёмные стволы вековых лип, на изломы ветвей, кажущиеся совсем чёрными на фоне серого с холодными бирюзовыми прожилками неба, ощущается подлинно-русская сентябрьская пора, способная очаровывать очи и вызывать у некоторых, особо склонных к этому, уныние. Смеркается, и в вечерней темноте липы, освещаемые уличными фонарями, начинают походить на огромные кровеносные системы желтого цвета, тянущиеся в бездну неба. С самого раннего утра холодный влажный воздух сада наполнится мягкими запахами гниющих опавших листьев, сухой травы и промокших ветвей. Небесная лазурь с жёлтым пятном луны будет медленно светлеть, прошитая конденсатными следами пролетевших ночью самолётов, раздувшимися, словно полосы облаков. Каждая пядь зримого пространства будет преисполнена осенью, и когда солнце дотянется первыми лучами до макушек лип, то последние не опавшие листья на них вспыхнут ярко-жёлтым костром. Это золотая осень, которой большинство русских поэтов и романистов, от великих классиков до неизвестных графоманов, посвящали свои писательские сублимации.

Дерево – средоточие сфер. И, впитывая в себя вещества из воздуха и земли, дерево в равной степени участвует в обмене энергиями, происходящем в ноосфере. Ничто здесь не пропадает, ничто не проходит бесследно. Ни музыка девятнадцатого века, сыгранная будущим антрепренером, ни развитый дискурс поколения шестидесятников, к которым, помимо местной интеллигенции причислялись такие величины, как Достоевский и Некрасов — дискурс на темы гуманизма, равенства, русской смуты, преступления и ссылок. Не исчезают мысли и эманации писателей: Антона Чехова – про трёх сестёр, живущих в провинциальном городе, про вишнёвый сад, про душевную глухоту и мрачную безысходность глубинки, Бориса Пастернака – про город Юрятин, потрясённый гражданской войной, Аркадия Гайдара – про дом на углу, где окопались революционеры и газетный подвал “Звезды”, где окопался он сам. Праздники и будни, исчезновение и возведение зданий, миллионы людей вокруг – всё это никуда не исчезло, и в этой среде выросли липы у бывшего здания Благородного собрания, клуба избранных. Они стали всем вместе взятым. И если ты, читательница, когда-нибудь захочешь попробовать этот замысловатый коктейль из эманаций прошлого, литературных и социальных флюидов (даже если не попробовать, то хотя бы попытаться ощутить его по переменам в настроении), то приходи сюда, в сад Благородного собрания, где под тенью вековых лип находится Наше Всё.

Дон Андрес, 30.09.2015

comments powered by HyperComments